Неточные совпадения
Прошла
любовь,
явилась муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует
Близ неоконченных стихов
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять.
Являлись перед ним напудренные маркизы, в кружевах, с мерцающими умом глазами и с развратной улыбкой; потом застрелившиеся, повесившиеся и удавившиеся Вертеры; далее увядшие девы, с вечными слезами
любви, с монастырем, и усатые лица недавних героев, с буйным огнем в глазах, наивные и сознательные донжуаны, и умники, трепещущие подозрения в
любви и втайне обожающие своих ключниц… все, все!
А если до сих пор эти законы исследованы мало, так это потому, что человеку, пораженному
любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза, с какого момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как
является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется, как воля отдается в волю другого, как клонится голова, дрожат колени,
являются слезы, горячка…
Особенно однажды вечером она впала в это тревожное состояние, в какой-то лунатизм
любви, и
явилась Обломову в новом свете.
Так училась она
любви, пытала ее и всякий новый шаг встречала слезой или улыбкой, вдумывалась в него. Потом уже
являлось то сосредоточенное выражение, под которым крылись и слезы и улыбка и которое так пугало Обломова.
Момент символических намеков, знаменательных улыбок, сиреневых веток прошел невозвратно.
Любовь делалась строже, взыскательнее, стала превращаться в какую-то обязанность;
явились взаимные права. Обе стороны открывались более и более: недоразумения, сомнения исчезали или уступали место более ясным и положительным вопросам.
— Вот оно что! — с ужасом говорил он, вставая с постели и зажигая дрожащей рукой свечку. — Больше ничего тут нет и не было! Она готова была к воспринятию
любви, сердце ее ждало чутко, и он встретился нечаянно, попал ошибкой… Другой только
явится — и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда на него, как отвернется… ужасно! Я похищаю чужое! Я — вор! Что я делаю, что я делаю? Как я ослеп! Боже мой!
Не без труда и не скоро он распутал тугой клубок этих чувств: тоскливое ощущение утраты чего-то очень важного, острое недовольство собою, желание отомстить Лидии за обиду, половое любопытство к ней и рядом со всем этим напряженное желание убедить девушку в его значительности, а за всем этим
явилась уверенность, что в конце концов он любит Лидию настоящей
любовью, именно той, о которой пишут стихами и прозой и в которой нет ничего мальчишеского, смешного, выдуманного.
Такие мысли
являлись у нее неожиданно, вне связи с предыдущим, и Клим всегда чувствовал в них нечто подозрительное, намекающее. Не считает ли она актером его? Он уже догадывался, что Лидия, о чем бы она ни говорила, думает о
любви, как Макаров о судьбе женщин, Кутузов о социализме, как Нехаева будто бы думала о смерти, до поры, пока ей не удалось вынудить
любовь. Клим Самгин все более не любил и боялся людей, одержимых одной идеей, они все насильники, все заражены стремлением порабощать.
— Сообразите же, насколько трудно при таких условиях создавать общественное мнение и руководить им. А тут еще
являются люди, которые уверенно говорят: «Чем хуже — тем лучше». И, наконец, — марксисты, эти квазиреволюционеры без
любви к народу.
— Люди там не лучше, не умнее, чем везде, — продолжал он. — Редко встретишь человека, для которого основным вопросом бытия
являются любовь, смерть…
Если много
явилось и исчезло разных теорий о
любви, чувстве, кажется, таком определенном, где форма, содержание и результат так ясны, то воззрений на дружбу было и есть еще больше.
В час, когда вечерняя заря тухнет, еще не
являются звезды, не горит месяц, а уже страшно ходить в лесу: по деревьям царапаются и хватаются за сучья некрещеные дети, рыдают, хохочут, катятся клубом по дорогам и в широкой крапиве; из днепровских волн выбегают вереницами погубившие свои души девы; волосы льются с зеленой головы на плечи, вода, звучно журча, бежит с длинных волос на землю, и дева светится сквозь воду, как будто бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно усмехаются, щеки пылают, очи выманивают душу… она сгорела бы от
любви, она зацеловала бы…
— Ну и решился убить себя. Зачем было оставаться жить: это само собой в вопрос вскакивало.
Явился ее прежний, бесспорный, ее обидчик, но прискакавший с
любовью после пяти лет завершить законным браком обиду. Ну и понял, что все для меня пропало… А сзади позор, и вот эта кровь, кровь Григория… Зачем же жить? Ну и пошел выкупать заложенные пистолеты, чтобы зарядить и к рассвету себе пулю в башку всадить…
Чистый внутренний трагизм
является в том случае, когда обнаруживается безысходный трагизм
любви, коренящийся в самой природе
любви, независимо от социальной среды, в которой людям приходится жить.
В теперешнем греховном состоянии человека это равновесие глубоко нарушено, и ни в чем так не опознается трагика
любви, как в искании и ненахождении этого равновесия, так что невольно
является соблазн — упростить задачу, отказаться от нее.
Однако для Божества это ни в каком смысле не
является необходимой Его эволюцией, как бы тяготеющим над Ним фатумом творения, без которого не может совершаться и его самораскрытие, но есть дар свободной, щедротной
любви, — благости, благодати и благодеяния.
Христианская же
любовь знает и очистительную силу страданий, а, напротив, довольство, «удовлетворение наибольшего числа потребностей», согласно гедонистическому идеалу счастья, для нее
явилось бы духовным пленом у князя мира сего.
Этот «идеализм» в
любви не
является ли духовной колыбелью и философского идеализма с характерной для него утратой реальности?].
Надо совлечься всякого «что», потому Abgeschiedenheit [Уединенность, уединение (нем.).], добродетель этого совлеченья, в глазах Эккегарта включает все добродетели и
является даже выше
любви: «Всем жертвует при этом душа, Богом и всеми творениями.
Движущей силой гуманитарного прогресса
является не
любовь, не жалость, но горделивая мечта о земном рае, о человекобожеском царстве от мира сего; это — новейший вариант старого иудейского лжемессианизма.
У тебя, говорят, мысль идти в монастырь; не жди от меня улыбки при этой мысли, я понимаю ее, но ее надобно взвесить очень и очень. Неужели мысль
любви не волновала твою грудь? Монастырь — отчаяние, теперь нет монастырей для молитвы. Разве ты сомневаешься, что встретишь человека, который тебя будет любить, которого ты будешь любить? Я с радостью сожму его руку и твою. Он будет счастлив. Ежели же этот он не
явится — иди в монастырь, это в мильон раз лучше пошлого замужества.
Периодически
являются люди, которые с большим подъемом поют: «От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови, уведи меня в стан умирающих за великое дело
любви».
Настанет год — России черный год, —
Когда царей корона упадет,
Забудет чернь к ним прежнюю
любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать;
И станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек: —
В тот день
явится мощный человек,
И ты его узнаешь и поймешь,
Зачем в руке его булатный нож.
Обратной стороной русского странничества, всегда в сущности анархического, русской
любви к вольности
является русское мещанство, которое сказалось в нашем купеческом, чиновничьем и мещанском быте.
До нее как будто спал я, спрятанный в темноте, но
явилась она, разбудила, вывела на свет, связала всё вокруг меня в непрерывную нить, сплела всё в разноцветное кружево и сразу стала на всю жизнь другом, самым близким сердцу моему, самым понятным и дорогим человеком, — это ее бескорыстная
любовь к миру обогатила меня, насытив крепкой силой для трудной жизни.
Стабровский очень был обрадован, когда «слявяночка»
явилась обратно, счастливая своим молодым самопожертвованием. Даже Дидя, и та была рада, что Устенька опять будет с ней. Одним словом, все устроилось как нельзя лучше, и «славяночка» еще никогда не чувствовала себя такою счастливой. Да, она уже была нужна, и эта мысль приводила ее в восторг. Затем она так любила всю семью Стабровских, мисс Дудль, всех. В этом именно доме она нашла то, чего ей не могла дать даже отцовская
любовь.
Полна теперь она воскресшею
любовью к отцу и мечтаньями о Петре Степаныче, не о том Петре Степаныче, что в бестелесном образе сейчас
являлся перед ней, а о том человеке плоти и крови, чьи искрометные взоры когда-то бывали устремлены на нее и заставляли замирать ее сердце… Не могла она говорить…
Художественность его писательской работы
являлась естественным продуктом его объективного реализма, знания русского быта, души русского бытового человека и
любви к характерным чертам русского ума, юмора, комизма и трагизма.
В язычестве было подлинное откровение Божества, точнее, откровение мировой души, но открывалась там лишь бесконечная божественная мощь; смысл оставался еще закрытым, и религия
любви еще не
явилась в мир.
Христос — предмет веры и
любви христианской не принуждает, не
является в образе материально насилующим...
Да неужели же «
любовь»
является не насмешкою над
любовью, если человек решается причинять любимой женщине те муки, которые я видел в акушерской клинике?
Потому что этакая насильственная, дикая
любовь действует как припадок, как мертвая петля, как болезнь, и — чуть достиг удовлетворения — тотчас же упадает пелена и
является противоположное чувство: отвращение и ненависть, желание истребить, раздавить.
Пять лет провела она в этом скучном сне, как она называла замужество без
любви, и вдруг
явились свобода и
любовь.
Она как будто ждала человека, понимающего глубоко
любовь, — и человек
явился.
Он похудел, сделался бледен. Ревность мучительнее всякой болезни, особенно ревность по подозрениям, без доказательств. Когда
является доказательство, тогда конец и ревности, большею частию и самой
любви, тогда знают по крайней мере, что делать, а до тех пор — мука! и Александр испытывал ее вполне.
— А если любишь, то разделишь мою участь! — почти крикнула она. — Довольно преступлений, я решила, знай, я решила бесповоротно сознаться во всем до мельчайших подробностей. Это облегчит мою душу. Того же требую я и от тебя во имя
любви ко мне, раскайся,
явись сейчас же с повинною, а завтра я дам свое показание.
За последнее, впрочем, время
любовь его к княжне Маргарите, приезжавшей в отцовский дом раза три, или четыре, не то чтобы уменьшилась, а как-то притупилась. Мечты о возможности грядущего счастья хотя и не покидали его, но помимо его воли
являлись закутанными в дымку сомнения.
Ошеломленная переданным ей сыном известием о его
любви к той женщине, от которой она его, казалось, так искусно устранила, княгиня решила сообщить завтра же все мужу и вместе с ним придумать способ спасти своего любимца из рук этой злодейки. На другой день ее ожидал новый сюрприз. Князь Василий, которого она только что думала пригласить к себе для переговоров, бледный, расстроенный
явился в ее кабинет.
Кроткий от природы, он и не думал вступить в борьбу с действительностию, он отступал от ее напора, он просил только оставить его в покое; но
явилась любовь, так, как она
является в этих организациях: не бешено, не безумно, но на веки веков, но с таким отданием себя, что уж в груди не остается ничего неотданного.
27 июня. Его грусть принимает вид безвыходного отчаяния. В те дни после грустных разговоров
являлись минуты несколько посветлее. Теперь нет. Я не знаю, что мне делать. Я изнемогаю. Много надобно было, чтоб довесть этого кроткого человека до отчаяния, — я довела его, я не умела сохранить эту
любовь. Он не верит больше словам моей
любви, он гибнет. Умереть бы мне теперь… сейчас, сейчас бы умерла!
Божественная Троица не раскрывалась в раю, и Сын не
являлся как бесконечная
любовь и жертва.
Злом же
является законническое искажение самой благодати и
любви, оно-то и ведет к насилию и отрицанию свободы, к совершенному отвержению закона.
И кто знает, не
является ли
любовь ко мне „грехом Бога“, его странной слабостью и не заслуживает ли любящий меня Бог того, чтобы разделить со мной ад, который он мне обещает?
Брак есть таинство, но только как брак, содержанием которого
является любовь,
любовь, обладающая онтологической реальностью, а не преходящая влюбленность и влечение.
Но жертва
любовью, подавление ее в себе во имя творчества может
явиться источником человеческого творчества.
Единственным оппонентом этой теории Миропы Дмитриевны
являлся постоянно здоровеннейший и холостой еще капитан Аггей Никитич Зверев, который утверждал, что для счастия брака нужны только
любовь и хорошенькая жена.
Ченцов
явился совершенно убитый и растерянный, так что Егор Егорыч прослезился, увидав его, и сейчас же поспешил заставить себя простить все несчастному, хотя, конечно, прежней
любви и доверия не возвратил ему.
Не довлело любящему божеству быть связанным с возлюбленною им натурою мира одною внешнею связью естественного закона и порядка; оно желало иметь с нею внутренний союз свободной
любви, для коего твари
являлись неспособными.
Спор такого рода, конечно, кончился бы тем, что Егор Егорыч, по своей
любви к Сусанне Николаевне, уступил ей и сам даже поехал бы с ней; но вдруг, совершенно неожиданно для всех,
явился прискакавший в Москву на курьерских Сверстов. Во всей его фигуре виднелось утомление, а в глазах досада; между тем он старался казаться спокойным и даже беспечным.